Гигиена

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ КЛАЙВА БЕЛЛА

Как станет ясно из вышеназванной статьи моего друга Клайва Белла, он олух и сластолюбец. Быть таким типом очень удобно, а беседовать с ним легко и приятно. Белл человек не без способностей, но он давно их не тренировал. Тем лучше для его друзей, потому что люди тренированные часто раздражительны, опасны и способны ударить больнее, чем намереваются. Клайва в этом отношении опасаться не приходится. Слой жира на его мозгах не позволяет ему выполнить то, что ему хочется, но делает его приятным в компании.

Человек, утративший мускульную силу, не только терпеть не может греблю или бокс, но даже не может себе представить, что кто-нибудь любит их, пишет njkenpo.com. Человек, утративший способность мыслить, не только не любит думать, но и не может себе представить, чтобы это кому-нибудь нравилось. Карпантье для Фальстафа — только предмет жалости, Эйнштейн, по Клайву, самый несчастный из смертных. Я также. Клайв заблуждается относительно нас обоих. Интеллект—это страсть. Его деятельность и удовлетворенность ею могут длиться начиная с семи и до ста семи лет, если вы проживете так долго, и могут доставлять истинное наслаждение при условии, что голова у вас достаточно ясна, чтобы работать. Декарт, несомненно, извлекал из жизни больше радости, чем Казанова. Гамлет жил интереснее, чем кавалер де Грие, пытавшийся посвятить всю жизнь любви к Манон Леско да еще картежной игре. Клайв рассказывает нам, как после вечера, потраченного на женщин, вино и песни, он своими сигаретами отравляет чистый ночной воздух Лондона. Он самонадеянно заявляет, что наслаждается куда больше тех пожилых джентльменов, членов химического, биологического, математического и еще какого-нибудь общества, джентльменов, обсуждающих последние открытия в области квантовой механики, электротехники или гормонов.

Это заблуждение внушено ему заинтересованными в нем владельцами табачных фабрик, рестораторами, антрепренерами, виноторговцами и виноделами. И сколь глупо это заблуждение! Ни одно высокое наслаждение не совместимо ни с табаком, ни с алкоголем, которые нужны только для tofo, чтобы убивать время да глушить заботы. Для настоящего наслаждения люди сохраняют незатуманен- ными свой разум и чувства, они не отупляют и не одурманивают своего сознания. У меня нет ни малейшего сомнения в том, что, когда человеческое сознание разовьется настолько, насколько ныне развит процесс воспроизводства человеческого рода, люди будут испытывать, подобно Старцам в «Назад к Мафусаилу», непрерывный экстаз мысли, рядом с которым экстаз половой любви покажется детской забавой.

Клайв обеспокоен тем (и это заметно, ибо он кричит: «Кого это трогает?»), что роза растет на навозе, пишет 1lady.net. Он беспокоится потому, что подходит к вещам не с того конца. Почему же ему не порадоваться, что навоз способствует росту розы? Наиболее ценный урок, преподанный пьесой «Назад к Мафусаилу», состоит в том, что вещи оцениваются не по своему происхождению, а по своему назначению. Не та жизнь превратила старца в мудреца, которую он прожил и с которой покончил, а та, которая ему предстоит в будущем. Клайв спрашивает — почему не жить настоящим? Потому что мы не живем, не будем и не можем им жить. Потому что настоящего не существует. Есть только ворота, к которым мы всегда приближаемся, но через которые никогда не проходим: ворота эти ведут из прошлого в будущее. Клайв, настаивающий, что восприятие статично, неизбежно соскальзывает на болтовню о «значительности того, что познается посредством чувств». Что же можно сказать тогда о не имеющих никакого значения плодах воображения Клайва? «То, что ценно и прекрасно в жизни, — заявляет он, — ценно и прекрасно независимо от его источника и цели». Вздор! Единственное ощущение, достаточно интенсивное для того, чтобы его можно было назвать ценным и прекрасным, — это ощущение неотвратимого движения к важнейшей жизненной цели, единственное восприятие, заслуживающее такого термина,— то, которое способствует художественному выражению либо этого ощущения, либо созданного нами идеала, рисующего возможность его

испытать. Боль, с которой у ребенка режутся зубы, хотя и чувствуется им, но страданий ему не причиняет, потому что он переживает ее так, как переживает Клайв свои воображаемые наслаждения, это значит, что он неспособен предвидеть, какой эта боль будет в следующий момент, или вспомнить, какой она была в предыдущий. Поэтому, как бы он ни капризничал, он совсем не страдает. Если бы Клайв со всеми своими удовольствиями достиг такого состояния, в котором он не мог бы предвидеть будущее пли помнить прошедшее, он перестал бы наслаждаться. Словом, его воображаемое настоящее, которое приводит его в такой восторг, это ничего не стоящая чепуха.

Клайв наслаждается своими ужинами потому, что после нелегкой работы испытывает потребность развлечься. Я по крайней мере полагаю и надеюсь, что это именно так. В противном случае он чувствовал бы себя несчастным и, вероятно, был бы вынужден прибегнуть к наркотикам, чтобы по вечерам наслаждаться русским балетом. Даже теперь он не может обойтись без сигар. Я никогда не ужинаю и никогда не курю. Пью я воду. И тем не менее я способен высидеть целый вечер на «Петрушке» и наслаждаться огнями Пиккадилли. Но если бы меня могли убедить, что «Петрушка» дает не отдых, а творческий импульс и что огни Пиккадилли — развлечение, я бы, как все прочие, наслаждался и тем и другим в тысячу раз больше.

Нет, друг мой Клайв, напрасно вы поете:

они для вас не остановятся. Лопухова будет танцевать, что бы вы ни говорили, и сколько бы вы ни протягивали к ней руки, умоляя: Verweile doch, du bist so shon — никто из вас не может остановиться, как не могут остановиться несомые вихрем Паоло и Франческа. Вы наслаждаетесь музыкой Моцарта, но разве она когда-нибудь останавливается? Она заканчивается, а с ней заканчивается и ваше наслаждение. Вы — обреченное существо, и вам в этой всеобщей суматохе следует торопиться. Так какой же смысл пускать нам в лицо дым ваших сигар и уверять,

что вы недвижимы и вообще ничего не значите? На свете нет ничего нелепей человека, который, мчась во всю прыть, уверяет всех, что никуда не спешит и что ему наплевать на то, куда он движется.


Найти